Профиль: Шарль Пеннекен

Шарль Пеннекен прославился своими перформансами. Он уверен, что поэзия принадлежит всем: её нужно видеть, слышать, осязать, выкрикивать на каждом перекрестке, записывать на стенах зданий. На его лысом черепе красуется шрам в форме Y, появившийся в результате несчастного случая, который произошёл при создании перформанса с танцовщиком Домиником Жегу: «Я закончил читку в крови, с компрессами на голове».

 

 

В его перформансах принимают участие музыканты, художники, хореографы. Сегодня он выступает в художественной галерее, завтра — в библиотеке, послезавтра — в метро и на обочине автострады. Пишет текст по заказу Национального центра космических исследований, читает стихи для телеканалов Canal+ и ARTE, ведёт блог, инетрнет-радио и публикует подкасты на сайте France Culture. Выступает в составе панк-группы и печатает поэтические сборнике в престижном издательcтве «P.O.L».

 

«Когда я был маленьким, то думал, что все люди по секрету пишут» — говорит этот бывший жандарм, родившийся в скромной семье на севере Франции. Его отец работал на металлургическом заводе, немного сам писал, подарил ему однажды сборник, в котором Шарль обнаружил тексты Арто. Второй важной встречей стал «Неназываемый» Бекетта. Чтение вызывало у него «ментальные образы», которые превращались в «физические  тела». Тексты Арто становились «существами, которые топорщатся на странице», строчки Бекетта походили на «длинную борозду, которая заканчивается дырой».

Благодаря Кристиану Прижану, Пеннекен знакомится с современными авторами (Кристоф Таркос, Стефан Берар, Натал Кентен, Бернар Хайдсик) и открывает для себя звуковую поэзию.

Шарль Пеннекен не из тех, кто творит в одиночку. Необходимость писать возникает в пространстве, пресыщенном словами. Он пишет, чтобы «вновь завладеть словом, пропустить через себя, а затем выплюнуть — уже в другом виде», чтобы оживить. Отправной точкой могут быть разговоры коллег, фразы, услышанные по радио, или обрывки домашних споров. Письмо развивается повторами и вариациями. Изначально «есть какая-то идея», потом «появляется фраза», например «устойчивое выражение», которое нужно потом «разморозить» и которое может задать другое направление тексту. Это почти инстинктивное письмо.

Для Пеннекена нет принципиальной границы между письмом и публичными чтениями, перформансами и импровизацией. Многие его тексты существуют одновременно в письменной и в устной — укороченной — форме. Иногда первичной формой существования текста является магнитофонная запись, лишь потом автор дает ему графическое воплощение.

«Пеннекен пишет своим бессознательным, своим телом, грубо, бесстыдно, бесстрашно, без оглядки на языковые нормы (…)

Его письмо идеально ложится на контуры жизни, полной шишек, падений, подъёмов, несовершенств. Оно подбирает наши угловатые слова, шероховатые выражение и оставляет всё как есть. Кажется, что это не литература, здесь нет дистанции с жизнью, но есть тело, взятое в состоянии ярости, неукротимой силы. Вот он поэт — в чём мать родила. Он заставляет и нас отбросить все лишнее и стрелять. Стрелять, кричать, пустить в себя заразу: в некотором смысле, двигаться, реагировать, действовать.»

Мари Виллэм

 

Фрагменты беседы Шарля Пеннекена с Бенуа Коттэ и Мари Виллэм (22.04.2014)

Термин «поэтического перформанса» не признается некоторыми представителями этого течения. Они утверждают, что он несёт в себе идею театральности, подразумевает спектакль как таковой. Вы согласны с ними?

Я не отрицаю выражения «поэтический перформанс» — он все-таки лучше, чем просто «перформанс» обозначает мои публичные выступления. Но я предпочитаю ему выражение «поэтического действия» и более личное определение — «жестикуляции». Но сегодня чего только не делается под знаменем «перформанса». Сегодня всё перформанс, даже если исполнители и хореографы неделями репетируют и оттачивают свой номер.

Для меня перформанс не нуждается в публике, он самоценен, это как текст дома писать. Я часто устраиваю акции в городе, в общественном транспорте, в машине, в публичных пространствах — записываю их на диктофон или снимаю на камеру. Например, иду на автобан, тогда моя публика — машины и грузовики, которым я читаю страницы из «Понять жизнь».

Если перформанс делается на публику, он должен включать в себя пространство и людей, именно поэтому мне и кажется интересным термин «поэтического действия»: он обозначает действие, которое разворачивается в пространстве с помощью других людей. Ведущий здесь не единственный человек, которые наполняет это мгновение. И это не повторится, ни до, ни после.

Я знаю некоторое количество иностранных перформеров, которые работают в том же направлении искусства-действия. Они делают перформансы в самых необычных местах, речь для них идет об эфемерном художественном акте (иногда в нем важна политическая составляющая). Во Франции сами специалисты в этой области признают, что перформанс — дело прошлых дней, эпохи семидесятых годов, социальных и политических волнений, здесь в этой области ничего нового! Но так не везде.

 

Звучащая поэзия, включающая в себя шумы, ономатопеи, выкрики и повторы слов, семантические сдвиги в сочетании с церемониальными или бурными жестами, с повсеместным телесным присутствием ставит зрителя перед зрелищем абсурдистского безумия, которое озадачивает или вызывает смех.

Известно, что часто протестные явления традиционной литературы развивались через энтузиазм и смех, отсутствие смысла и нарочитую грубость (как, например, бурлеск). Как Вы думаете, смех на поэтических перформансах — это результат сознательных действий выступающих, или знак взаимного непонимания, смущения публики перед затрагиваемыми темами?

Мне иногда кажется, что у смеха защитная функция, потому что смысл произносимых слов не всегда забавен. Зачастую это жесткие вещи, которые многие в глубине души чувствуют, но не называют. Письмо позволяет многое из себя вытащить. Я иногда сам забываю, что написал какой-то текст, читаю, и мне стыдно становится. Но я не стремлюсь смутить публику.

Публичные чтения предлагают возможность пространственного письма уже существующих текстов. Часто я импровизирую, записывая себя на диктофон или камеру, и использую ранее записанные импровизации, потому что случаются мгновения такого верного попадания в ритм, что их не повторишь.

Я и не думаю никого шокировать. Мне просто нелегко найти канву, правильное соотношение между текстом и перемещениями тела, нужные модуляции голоса. Это как экспериментальная музыка, которая сделана из слов и заключенного в них смыслах.

 

Как вы объясняете тот факт, что часть публики — будь то литературная элита или простые, менее искушенные  люди — не принимают этой выразительной формы, отказывают ей в наименовании поэзией?

Я редко встречал людей, герметичных к чтениям, ну может, к книгам, по крайней мере, тем, что находятся в отделе странной поэзии. Но мне случалось читать поэзию в барах, куда мы заваливались с друзьями (например, с черной армией*), показывали афиши, тексты, многим нравилось, многие удивлялись. Но если мы решили так действовать, значит, нам надоело выступать перед  окололитературной публикой, которая едва нас слушала и не читала.

Мир искусства, литературы и все «посвящённые» оказываются на поверку глухими к искусству, это мир антиискусства. Их интересует больше борьба за власть и практические вопросы (например, найти мастерскую), чем исследование фундаментальных вопросов не искусства, но самой жизни. И так называемое альтернативное искусство ничем не лучше.

Эти художники открывают свои мастерские в бедных кварталах, и закрываются на все замки из страха, что арабы украдут их оборудование. Я не говорю, что мы должны обращаться только к бездомным и безграмотным, мы должны обращаться и к офисным служащим, тем, кто смотрит телек, играет в игровых автоматах, я знаю, что моя поэзия может многих привлечь.

Мне кажется, что нужно вернуть поэзию в нашу цивилизацию, но не через разные фестивали и биеннале, созданные только для того, чтобы печатать книги и получать субсидии. Нужно в это верить хоть немного. Поэтому настолько важно сочетание с другими жанрами, особенно если это дерзкое, беспокойное искусство.

Нужно также действовать сообща, идея коллектива — хотя я и не люблю это слово — умерла сегодня во Франции, как и в большинстве европейских стран. Художники гастролируют, делают карьеру и не задумываются. Но ведь так долго продолжаться не может? Надеюсь, правда, мы не вернемся к авангарду. Авангард — это заповедник, элитарная группа. А поэзия — по словам Лотреамона — должна делаться всеми.

 

Почему Вам так важно возвращение к устной традиции? Не умаляет ли это значение книги?

Для меня книга имеет основополагающее значение. Это, в каком-то смысле, пункт назначения. Но с другой стороны, мне кажется, что не нужно из книги делать святыню.

Людям сложно представлять книгу в виде перформанса. Книга — это остановка, фотография пути, проделанного в течение 1-2 лет, но это не фигура вечности. Хорошо, пусть это будут фрагменты вечности, но артикулировать их может как книга, так и ее прочтение, так и поэтическое выступление.

Меня всегда привлекало то, что Кристиан Прижан определил как «голос написанного». Это даже не совсем «голос написанного» (хотя, иногда, именно он, когда я читаю ранее написанные вещи), это ощущение стихов во рту, а не в голове. Ты производишь голос, и он обретает в воздухе ритм. Я наслаждаюсь этим моментом порождения слов, отверстие рта открывает во всем теле — и в голове — сквозняк. Это даёт ощущение жизни, то есть полного обладание чем-то, что произрастает внутри. Это особые моменты предельной собранности, полной искренности, они могут возникнуть как в процессе записи на диктофон, так и при наборе текста вслепую в Word.

 

Не знаю, смотрели ли вы «Идиотов» Ларса фон Трира, там говорится в двух словах о персонажах, которые ищут в своем внутреннем «идиоте» более правдивый способ существования в этом мире.

Ваши перформансы напоминают мне философию этого фильма. Это возвращение к детскому языку — более инстинктивному, но несущему в себе всю гамму экзистенциальных проблем взрослого мира (…)

Да, «Идиоты» и «Торжество». Потому что в «Торжестве» перед собравшейся семьей произносятся совершенно невозможные вещи. Это как поэзия, когда звучат слова, которые нельзя говорить ни родным, ни семье.

Мне всегда было важно почувствовать себя идиотом, опуститься ниже плинтуса, смешаться с грязью. Это не регрессия, а признание того факта, что в словах копошатся скрытые желания. Каждый лепит из слов губами и языком то, что хочет. У каждого высказывания есть второе дно (…)

Для меня «черная армия» — это нашествие слов, роение неудобных слов. Никто не хочет слушать слов ребенка — самого по себе, женщины — самой по себе, слабого — самого по себе, всех этих «самих по себе» вперемешку — всех, кто хочет взять слово. Вся эта внутренняя борьба бытия и окружения, она приносит радость.

Наслаждение возникает тогда, когда взрывается мысль, заключенная в стихотворении. Письмо — это как прилив крови, гнев, собранный в кулак, ты произносишь что-то, это что-то переливается через край, превращается в смех. Тут же возникает игра слов, игра фраз, и ты уже играешь на этом инструменте.

 

Я тут как-то прогуливался и повторял «оргазм — о! Оргазм» Я округлял губы, что почувствовать, как рот округляется в ликующее «о». Мы постоянно испытываем наслаждение — когда думаем, когда запутываемся в проблемах, выпутываемся из них. Мы постоянно обеспокоены, потрясены, смущены, и от всего этого испытываем оргазм. Ну а те, кто наслаждения не испытывает, не может больше получать наслаждения, кончают самоубийством. В любом случае, чтобы понять, что мы все-таки ежеминутно наслаждаемся, наслаждаемся гораздо больше, чем сами себе готовы признаться, необходима дистанция.

Поэзия — она именно об этом, она проговаривает момент, когда готов закрутиться водоворот жизни. Обычно люди этого не замечают, предпочитают речи политиков, церкви, боссов, потребляют дерьмо рекламы и морализаторские бредни, тогда как у каждого в голове гремит его собственная песня.

Мы не хотим верить в то, что мы — животные, которые разговаривают и ходят кругами в пещере, освещенной зажженными в ночи факелами. Мы танцуем, ничего не видим, не знаем, да и знать ничего не хотим. За исключением моментов, когда смех вырывается вместе со смыслом, песня и смысл одновременно выкатываются изо рта на свободу.

Никто не верит в поэзию, даже я 95% времени в нее не верю, и тогда я как выключенный телевизор.

 

 

* «Черная армия» возникла из нашей с друзьями идеи. Такое выражение на севере Франции есть, моя мама его употребляла. Она говорила: не водись с ними, это чёрная армия. То есть люди, которые не моются, грязные такие, толпятся. Идея в том, что искусство принадлежит художникам, но не только. Так во время наших вечеринок у нас все занимаются шелкографией, все говорят, моют, пишут на стенах, на бумаге. Конечно, в современном мире классической традиции передачи искусства мы, скорее всего, исключение.